Павел Маков. Автопортрет на пределе резкости. Часть 2.

Окончание. Начало — здесь.


Неужели нет диссонанса между жизнью в обществе и работой художника?
Глобального диссонанса нет. Я очень хорошо понимаю, что воспитывать детей, мыть посуду, заниматься гравированием доски или открывать выставки – это вещи одного порядка. Это всё жизнь, и всему нужно уделять одинаково качественное внимание. Искусство – это тоже часть человеческой жизнедеятельности, которая необходима. Конечно, иногда раздражает, когда хочется работать, а приходится заниматься чем-то другим, но это скорее исключение, чем правило…

Мы входим под осеннюю листву деревьев городского сада. Несмотря на октябрь, трава и листья почему-то переливаются абсолютно тропическими оттенками зеленого.
Павел Маков отстегивает собаку и та, вертя, как пропеллером хвостом, залихватски уноситься куда-то за клумбы, откуда доносится лай собак. Маков продолжает:

Давайте пройдем дальше, здесь дети, чтобы собака их не испугала… Ева! Ева! О, да там собаки! Она у меня игрунья, может за собаками чкурнуть…


Кстати, о Еве. Она изображена на ваших многих работах…
Это последние два года – ей всего два годика. Когда она появилась, я нарисовал четыре офорта. На одном она прыгает, на втором я нарисовал ей молодого человека, который прыгает, и на одном она писает, а на одном какает… Меня всё время обвиняют в том, что это неприлично. Как сказала одна женщина из Харькова: «Я прихожу на выставку и вижу собачьи какашки, с какой стати я должна на это смотреть?» Но любой собачник знает, насколько это радостное событие для хозяина, когда молодая собака делает то, ради чего ее вывели на улицу. И они очень пластичные даже в таких своих позах. И я хочу напомнить, что у Рембрандта писают и какают отнюдь не собаки, а люди. И он делал офорты, так почему Рембрандту можно, а мне нельзя? Он гений – ему люди, а я попроще – мне собаки… Ева! Ева ко мне! Ко мне я сказал! Собака там бегает… Хотя если Ева с ней побегает, я не против.


В ваших работах присутствует язык символов? И что символизирует Ева в ваших работах?
Она там – потому что она часть моей жизни, и в нашей семье она – очень большая радость. Мы позволили себе эту роскошь, и она нас очень радует. Ева, иди побегай с собачкой! Это сеттер, они тоже очень добродушные… Она – не символ. Просто мы когда выбирали собаку, выбирали по двум категориям: она должна быть очень доброй и очень умной. В этом смысле лабрадоры – это порода, которая и добрая, и умная. Мы выбирали собаку не охранной породы, не злобную. Потому что я в ужасе от того, с какими собаками люди гуляют –волкодавы сплошные. И в этом смысле Ева – это символ некоего вселенского добра. Может быть поэтому у нее и имя такое родилось, хотя это имя придумала жена. Но это полная случайность. Но на самом деле в моих работах никакой символики нет. Поэтому тем, кто слишком уж ищет некое зашифрованное в символах послание в моих работах, я советую смотреть на вещи проще. Я обращаюсь к людям на совершенно четком визуальном языке, когда сочетание черного и белого, и количество внутренних деталей порождают какую-то эмоцию. И эта эмоция и есть главный результат того, что человек приходит на выставку. С одной стороны я зациклен на том, что я делаю на бумаге, и я не могу быть не зациклен, а с другой стороны главным результатом моей деятельности является то, что произошло внутри вас, и с этой точки зрения эта нарисованная работа – это всего лишь инструмент, через который произошла передача информации. Главный результат деятельности любого человека, связанного с искусством – это то, что происходит со зрителем, слушателем, внутри него, после того, как он послушал, почитал, увидел. Но конечно об этом результате я мало думаю и его не прогнозирую.


Очень часто художников спрашивают: «А что вы хотели этим сказать?» А действительно, что вы хотели сказать?
Если бы я мог написать, что я хотел сказать, я бы был писателем. Но не мой язык. Я вам словами не объясню, что я хотел сказать.


То есть выискивать скрытые смыслы…
Не нужно, потому что это будет притянуто за уши. Просто есть вещи, которые в той или иной степени больше продуманы, а есть, которые меньше продуманы. Но тем не менее такой жесткой символики нет нигде.


Был ли когда-нибудь у вас соблазн добавить побольше цвета в ваши работы?
Нет, не было. Если есть соблазн, я добавляю, и это как правило происходит цветными карандашами. Это как раз самая последняя большая работа, и там как раз очень много цвета – и красный, и синий. Там цвет есть, и он введен сознательно, потому что там он нужен. Я цветом раскрашиваю. Он у меня конечно несет эмоциональную нагрузку, но вторичную. Всё – таки главное – структура и черно-белое. То есть если эту же работу вывести в черно-белом варианте, то она мало что потеряет. Процентов 10-15 смыслов исчезнут, но глобально ничего не пострадает. Я не претендую на владение цветом вообще, хотя я заканчивал живописное отделение, мне ставились пятерки и так далее. Но я редко использую цвет как средство выражения. Поэтому мне черно –белое намного ближе. Ева, а ну-ка иди сюда! Ты на кого похожа? Отвернулся я, да? Ёшкин-кошкин, ты на кого похожа? Лужу нашла. Это обычное дело. Ну и на кого ты похожа? Черт ты! Как я тебя на мастер-классе людям покажу? Ты посмотри, морда вся в слюнях, сама в грязи в какой-то… Чудовище! Тебе не стыдно? Давно в грязи не валялась! Ну это лабрадорская привычка, они любят лужи. Вон сеттер бегает, у него даже мысли в голове нет, чтобы в лужу залезть.


Вы привезли свои работы в очень большой и очень промышленный город, в очень маленькую галерею. Вы не колебались? Ведь ваши работы экспонируются в коллекциях самых авторитетных музеев мира. Нет ли диссонанса в уровнях экспозиции?
Музеи есть, работы хранятся. Это всё так. Но я себя воспринимаю адекватно – как человека, живущего в Харькове. И то, как некоторые меня воспринимают с какой-то звездно-гламурной стороны, я себя так не воспринимаю, и так себя не позиционирую. Поэтому когда меня приглашают интересные мне хорошие люди, то – почему бы и нет? Тем более мне сказали, что это будет событие для Днепропетровска. Есть определенный контингент людей, в том числе и в Днепропетровске, которым это надо. И даже если это 10 человек, я всегда в этом смысле очень просто смотрю на вещи. Если то, что я делаю, повлияет каким-то образом на внутренний мир 2-3 людей, и таким образом они о чем-то подумают, то вся моя деятельность не бессмысленна. А еще я уверен в том, что всё, что я делаю, нужно и востребовано здесь, на Украине. Потому что это всё касается нас, нашей реальности и нашего образа жизни. Для меня это норма жизни в конце концов – не только рисовать, но и делать выставки. Это нормально. Ну и что, что Днепропетровск? Ну и что, что маленькая галерея? Я знаю цену тому, что я делаю. Я знаю что я на Украине достаточно известный человек, и я это прекрасно понимаю. Но я не вижу повода делать из этого некое событие. Главное событие в моей жизни – то, что я рисую, работаю, и то, что это кому-то необходимо. Я никогда не путал карьерные успехи с занятием искусством, потому что главное происходит в мастерской. Я уже в том возрасте, когда меня этот момент – успешно показать или выставить, не очень волнует. Меня, как мирского человека, безусловно волнует смогу ли я продать работы, смогу ли заработать денег, смогу ли я заниматься тем, чем я хочу заниматься, имея на это свободное время, которое приобретается за деньги. И в том, что я привез работы в «Квартиру», нет никакого противоречия: Днепропетровск – большой город, здесь масса интеллектуальной молодежи, которой, очевидно, это будет интересно. Конечно, когда я рисую, это нужно только мне. Но когда эта часть удовлетворена, я готов общаться с людьми, готов показать работы. И это мне доставляет определенное удовольствие.




Стараниями отечественных СМИ, в основном в связи с вашим успехом на «Сотбиз» у вас складывается определенный имидж…
Если вы воспринимаете меня по этим публикациям, то я себя так не воспринимаю. Я живой человек, у меня есть любимые близкие, семья, друзья, я живу обычной жизнью, топлю печку, колю дрова, мою посуду и, извините меня, унитаз, и еще раз подчеркиваю, что это обычная нормальная бытовая жизнь любого нормального человека. Я видел европейских аристократов с очень древними родословными, и видел, как они относятся к простым вещам которые нужно делать руками. И они одинаково уважительно относятся как к высоким материям, например Джойсу или Баху, и точно также – к мытью посуды или замене колеса на машине. У нас это потеряно, потому что плебс, который заполнил нашу страну после того, как аристократия отсюда исчезла, его первым желанием было не делать черную работу. Это поразительно – люди, которые всю жизнь занимались черной работой, первое что хотят – это её не делать. И, самое главное – презрение к тяжелому физическому труду. У настоящего аристократа такого презрения никогда не было. Когда я столкнулся с реальной аристократией, я понял, что они отнюдь не белоручки, это очень деловые, очень толковые и очень умные люди, они могут делать всё: мыть полы и летать в космос, образно говоря. Поэтому – нет никакого диссонанса. Я очень рад и счастлив, что меня пригласили в Днепропетровск.


Та тональность, которую задали СМИ, описывая вас – «Маков – самый продаваемый, Маков – самый успешный», порождает конъюнктуру. Она порождает зрителя. И этого зрителя мы вчера видели – это джентльмены в дорогих костюмах, вышедшие из порш-кайен, читатели журнала «Фокус», а также это 20-летние девочки, которых было большинство. СМИ тиражирует образ, зритель приходит всё более случайный и уходит всё более разочарованный, и генерирует вокруг себя некий негатив. Вас не пугает такая ситуация?
Меня это может и пугает, но есть единственная реальная защита от этого – то, что я работаю, то, что я не ориентируюсь в своих работах на этого зрителя и потребителя, и какова бы ни была судьба моих работ в СМИ, я знаю, что они сами себя всегда смогут защитить. Если я начну делать то, что удовлетворяло бы этого зрителя, тогда это большая проблема, потому что работа сама себя защитить не может. А самое страшное, что может случиться, что эта индукция СМИ повлияет на меня. И на то, чем я занимаюсь. Но пока что у меня в этой области пока еще есть иммунитет, наработанный годами –прочитанные книги, прослушанная музыка, просмотренные работы. И я бы изначально не отсекал от того, чем я занимаюсь ни бомжей или дворников, ни магнатов, миллионеров и банкиров. Вроде как всё рассчитано: узкая интеллектуальная прослойка, которой это интересно, а остальным вроде бы и нет. Но на деле это не так – то, что я делаю, обращено ко всем – и к банкирам, и к дворникам. Более того, я уверен, что порядочные люди и там есть в том же соотношении, что и в так называемой «культурной элите». Другой вопрос, что они там больше скрыты, потому что там другие законы игры. И я пару раз сталкивался с тем, что люди, не принадлежащие к миру искусства, и очень жесткие люди покупали такие мои работы, что становилось понятно: это человек не простой, он разбирается, иначе бы он не выбрал эту драматичную и заставляющую думать работу.


Из тех людей, которые постоянно находятся вокруг вас – галеристы, критики, зрители, покупатели, журналисты – кто напрягает сильнее всего?
Наверное, галеристы. Там возникает меркантильный интерес, и с галереями порой бывает сложно. Откровенный разрыв произошел только с одной галереей, и не из-за денег, а из-за хамства. Я привык продавать работы, привык говорить о деньгах. И этот арт-менеджмент я проходил, устраивал свои выставки за рубежом. Поэтому недочеты и некачественную работу галерей я воспринимаю очень болезненно. Тем более, что галереи существуют всего 5-6 лет, и то только из-за того, что осознали, что то, чем занимаемся мы – это бизнес. А так это всего лишь рыночный посредник.


Есть ли у современного искусства в Украине современный зритель, готовый его воспринять?
Есть. Если есть искусство, есть и зритель. То, что открываются галереи, означает, что создается плодородный слой, на котором вырастает современный зритель. И чем больше центров будет открываться, тем больше этого современного зрителя будет. И если бы центров не было, тогда бы это была проблема. Рождаются дети, которые, придя в семь лет в музей, становятся художниками. А если он не пришел в детстве в музей, то он может художником и не стать. То есть зритель напрямую зависит от подобных инициатив – когда есть, куда пойти. Со временем этот плодородный слой нарастет. Но ожидать этого непосредственно здесь и сейчас не стоит.


Значит, заниматься искусством в этой стране и для этого зрителя стоит?
Я считаю, что стоит. Талантливых умных людей постоянно природа производит. Другой вопрос, что их на протяжении трех поколений у нас выжигали каленым железом, и теперь мы имеем общество, состоящее на 90 % из Шариковых. «Собачье Сердце» Булгакова – это катастрофически тонкий, четкий и научный анализ ситуации. Это – научная книга, которая четко проанализировала, что происходит с социумом. Так тонко разобраться, что произошло в 20-е годы и плоды чего мы пожинаем до сих пор. Будем надеяться на лучшее.


Мы возвращаемся к галерее. На прощание я делаю несколько снимков и прошу у художника автограф. Маркер замерз и не пишет. Ева смотрит на нас и улыбается. Наверху, в арт-центре «Квартира» на стенах висят несколько десятков работ Павла Макова – «Самого продаваемого украинского современного художника» по версии журнала «Фокус». Если попадется – не читайте.

Симон Чорный. Фотографии автора, Ольги Володиной (Fotomoto) и Нашиздат.