Олег Голосий

Сергей,91

Звук удаляющихся шагов

Тогда тоже было холодно.
Говорят, от холода он и умер.
Упал, повредился, сам встать не мог, земля сравняла температуры. Может, произошло и по-другому. Смерть не столь категорична, как принято думать. Она ничего не подтверждает и не проясняет, ее дело — подчеркивать вопросы; смерть внезапная (а уход талантливого человека всегда внезапен, никем и никогда не предсказуем, будто навязан извне) затемняет и запутывает надолго. Легче тем, кто следует канве дат и дефиниций: гений состоявшийся — гений прерванный, убит или сам. Но нужно знать тайное слово, чтобы дать смерти и всему, что было до нее, надлежащее место. Если что-то осталось — а после того холодного вечера остались холсты — попытаться вчитать это слово в холсты. Каждому — по-своему. Мне пока что это слово не удается.

Психоделическая атака голубых кроликов,90

Да и холстов не слишком много. В Украине почти не осталось: несколько в частных коллекциях, при общем числе более 250. Так и на выставке к десятилетию смерти Олега Голосия в Национальном художественном музее Украины в Киеве: все привезла московская галерея «Риджина», в Музее недостало площадей, смогли повесить только два десятка в трех залах.
Богатый, голый. Переполнен образами, но защититься нечем. Любой сон как слон оставляет отпечаток колоссальный. Мазок широкий, мерцающий, свободный: им написаны лучшие картины. На картинах живут люди (эти еще и умирают), моря, звери, деревья. Летят светляки с человеческими лицами, оставляя дымные траектории в роскошном карминовом закате: «Хорошо». «24 определенных сюжета и их кенгуру» — кенгуру скачет, голубой и схематичный на черном, а сюжеты желто-красные, с худою головой и глазастые, играют в гляделки руками и веками — вижу — не вижу, вижу — не вижу, кенгуру — это секрет, который надо сохранить, потому что и у кенгуру на спине голубая маленькая тайна. В «Желтой комнате» время заменено пространством. Двое проживают сразу весь свой сюжет, рвутся навстречу друг другу, расставаясь, в красках желания и тоски. «Да», трижды повторенная целующаяся пара в разноцветном пейзаже, пейзаж, честно сказать, маловероятный в наших широтах, с сиреневыми пальмами и россыпью мелких светил в подсвеченной изнутри траве, а сверху стражами два круглолицых «маскарона» (он их рисовал целыми сериями, очень смешных). В таком ландшафте или грезить, или порхать светляком.

24 определенных сюжета и их кенгуру,90

Наверно, быть художником, настоящим художником, — одно из высочайших наказаний. Голосий был чуток на пределе возможного, за неполные пять лет несколько раз менял стиль, не только по нуждам поиска, но от восприимчивости, в его соседях по арт-сквоту на улице Парижской коммуны (он же «Парком» или Южнорусская волна) невиданной. Многие его картины цветут (именно это слово представляется подходящим) и чуть ли не пахнут, есть почти графика — черно-белые полотна, похожие на стоп-кадры немыслимых ситуаций. В «Матросском клубе» глазастые субтильные морячки танцуют при свечах под медленный патефон: здесь есть еще и мелодия, под стать балу сентиментальных фантомов. «Голова профессора Доуэля», воплощенный литературный кошмар в двух частях, а не байка советского детства.

«Мальчик и девочка в кроватках»,

невесомые, потерявшиеся среди преобладающего белого. «Остров» — лишь светлая полоска между темнеющим небом, почти черными пальмами и непроницаемым морем. «Сергей», черный, высокий и странный человек над съежившейся женской — девчоночьей? — фигуркой, оба отражаются в красном полу. Тревога, жестокая и предгрозовая. Ее все больше в полотнах 1991-92 годов: с каждой картиной Олег становился, казалось, все более беззащитным, в полотно приходило все больше страхов. Таков вроде бы иронический, почти шуточный «Памятник мне» — не очень удачный, схожий с цветным фото. Несколько человек сверху подсматривают за постаментом с бесшабашной фигурой: галстук развевается, руки в карманах, но рука, это нарисовавшая, будто скована и вспоминает что-то уже сделанное. Так и «Летящая лодка», и «Тройка», и окутанный ледяной ночью «Поцелуй» — формально совершенные, наполненные движением, но и в то же время застывшие в этой своей четкости, выполненности. И тут же — чудный «Сон о лесе» — человек и кошка на кровати, а кровать непонятно как очутилась на дереве, воздух в этой картине такой, будто действительно видишь сон на излете летнего утра.

Смерть командира,91

Начав описывать его картины, одну за другой, остановиться трудно.
Он часто рисовал сны и пальмы: любил путешествовать. Бежал, не стоит гадать, от чего. Слишком много в нем всего было, а посередине оставаться не умел: или шторм, или роскошный полдень. Или выстрел, или звонкая, головокружительная тишина. Точнее, не умел держать равновесие, а мир ему не шел; не соответствовал. И сейчас рассказывают об Олеге умно, доверительно, да как-то невпопад, не то, на открытии выставки устраивают зачем-то дискотеку, потому что до сих пор неясно, что же со всем этим делать, со всеми этими зайцами и слонами, кактусами и маскаронами, смертями и автопортретами. С этим коричневым, охристым и бледно-голубым, и белым, и алым, и желтым, с этими запахами и мелодиями, с этим звуком удаляющихся шагов — при том, что земля уже давно закончилась.
Дмитрий Десятерик
НАШ#12'2003

Смерть Николая Березкина,89


Барсик,91


Летающие зайцы,91


Тройка,92

Интерьер с повешенным,91

Исследователи глубин,91

Олег Голосий
родился в 1965 (Днепропетровск) — погиб в 1993 (Киев)
был одним из лидеров «южно-русской волны», участником арт-объединения «Парижская Коммуна»

Комментарии (2)

RSS свернуть / развернуть
комментарий был удален

+
0
«Психоделическая атака голубых кроликов» меня поразила ещё в журнале.
avatar

DMB___2002

  • 2 октября 2009, 07:51
  • #

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.

Закрыть